ПАСТЫРЬ - СЛУЖИТЕЛЬ ПОПЕЧИТЕЛЬНОЙ ЛЮБВИ

В таинстве Хиротонии пастыри получают особый дар сострадательной любви, - чужие горести и падения она делает как бы их собственными. Они пекутся о душах, воздействуя на них как мерами терпеливого внушения и наставления, так и мерами прещения и карательной дисциплины (епитимий). Постепенно устанавливается на началах "икономии" Закон церковный, то есть каноническая практика применения церковных кар. В связи с этим возникает церковный суд, чьи постановления равно применимы к пастырям и пасомым, ибо и сами пастыри, в свою очередь, являются пасомыми через своих сопастырей.

Пастырство связано с особой ответственностью за паству, не существующей для мирян, которые платят пастырям за это особой любовью и почитанием. И таким образом паства, естественно, собирается около пастырей, и Церковь слагается из иерархически организованных общин. Иерархия служит как бы скелетом тела церковного. Разумеется, если в Церкви возникает явление духа и силы в лице какого-нибудь духовного мужа, к этому пророческому служению устремляется все церковное общество, и пастыри, и пасомые, без различия своего иерархического положения: личный духовный авторитет преподобного Серафима Саровского (1833) или протоиерея Иоанна Сергиева, или епископа Феофана Затворника, или оптинских старцев был больше всех иерархических личных авторитетов. Однако эти духоносные мужи никогда не вторгались в область чисто иерархических полномочий, не нарушали и не разрушали их. Это лишний раз подтверждает полную совместимость профетизма и иерархизма.

Пастырство должно быть в первую очередь сораспятием Христу и воскресением в жизнь вечную. Тогда оно принесет плод и в чужой жизни, вернее, в жизни брата, сестры, потому что нет чужих для пастыря и за каждого из пасомых он даст ответ на Суде Божием как за самого себя.

Понятие "пастырство" родилось в Ветхом Завете из живых отношений пастыря с паствой, то есть пастуха с теми домашними животными, которые были вверены его заботам. Первое, что поражает в Евангелии, когда читаешь притчу Христову о заблудшей овце,-это нежность и озабоченность. Тот, кто вдумывался в быт людей древних времен, представляет себе постоянно перегоняемые стада мелкого и крупного домашнего скота. Люди не только употребляли их мясо в пищу, а шерсть для изготовления одежды, но жили с ними одной жизнью, были привязаны к ним.

Во второй книге Царств, в главе, где повествуется о том, как царь Давид, послав Урию на верную смерть, после его гибели овладел его женой, к которой он еще раньше воспылал греховной страстью, сказано, что это дело, которое сделал Давид, зло в очах Господа (2 Цар. 11, 27).

И послал Господь Нафана (пророка) к Давиду, и тот пришел к нему и сказал ему: в одном городе были два человека, один богатый, а другой бедный; у богатого было очень много "мелкого и крупного скота, а у бедного ничего, кроме одной овечки, которую он купил маленькую и выкормил, и она выросла у него вместе с детьми его; от хлеба его она ела, и из его чаши пила, и на груди у него спала, и была для него, как дочь; и пришел к богатому человеку странник, и тот пожалел взять из своих овец или волов, чтобы приготовить (обед) для странника, который пришел к нему, а взял овечку бедняка и приготовил ее для человека, который пришел к нему. Сильно разгневался Давид на этого человека и сказал Нафану: жив Господь! Достоин смерти человек, сделавший это; и за овечку он должен заплатить вчетверо, за то, что он сделал это, и за то, что не имел сострадания. И сказал Нафан Давиду: ты - тот человек (который сделал это) (2 Цар. 12, 1 - 7). Пожалуй, в этой притче ярче всего показана связь между пастухом и овцой, между хозяином и его малым стадом. Через это отношение пастухаскотовода к своему стаду мы можем глубже понять смысл ветхозаветной жертвы. Человек заботится о своих овцах; среди овец рождается агнец, особенно прекрасный, чистый, без порока. Этого ягненка пастух будет беречь, обхаживать, кормить, пристально смотреть за ним - и вдруг веление ему Бога: выбрать из своего стада непорочного, совершенного, самого прекрасного агнца и принести его в жертву, убить, пролить его кровь пред жертвенником. Почему? Потому что он, человек, грешен... Для нашего сознания это кажется странным, жестоким, но сознание древнего пастуха явно и ясно подсказывало ему, что раз он согрешил, то невинное существо, самое прекрасное, самое чистое, беззащитное, кроткое,. о котором он столько заботился, стараясь охранить, оградить его своей любовью и силой от всякой опасности, должно погибнуть. Ибо грех одного всегда является мукой и губительством для другого, невинного, самого прекрасного и дорогого его сердцу.

Вот почему нас так трогает притча о заблудшей овце, хотя мы далеки от этого образа жизни и этих времен. Овца просто отдалилась от стада, ушла на другое пастбище, ища лакомый пучок свежей травы, и забыла свое стадо, других овец и самого пастыря. Но пастырь ее забыть не может. Здесь речь идет не о страхе понести материальный убыток, недосчитавшись одной овцы, а о том, что каждая овца у пастыря учтена, каждая ему дорога, она родилась в его доме, вскормлена его трудами, защищена от волков.

В Евангелии от Иоанна мы находим слова Иисуса Христа: Я есмь Пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец. А наемник, не пастырь, которому овцы не свои, видит приходящего волка, и оставляет овец, и бежит, и волк расхищает овец, и разгоняет их... Я есмь добрый: и знаю Моих, и Мои знают Меня (Ин. 10, 11 - 14). Пастырь идет впереди своего стада, чтобы первым встретить опасность: вора, разбойника, хищного зверя, разлившуюся реку - что бы ни пришлось им встретить в пути, он встречает первый, становясь лицом к лицу с надвигающейся бедой. И здесь выявляются две основные черты пастырского душепопечительства. Первая - это ласка, нежность, сознание того, что нет для него ничего дороже этой овцы, и пропажа ее - это непоправимая утрата и горе для пастыря. Вторая черта - это деятельная мужественная любовь, защита, заступление, то, что в старину называли "печалование". Долг пастыря - встать перед угнетателем человеческой личности, перед неправедным властителем, перед тем, кто может погубить жизнь, честь, душу человека и, заслонив собою паству, сказать: нет, нельзя, у тебя тоже есть душа, совесть, и ты тоже после смерти предстанешь перед Судиею.

Пастырство не ремесло, не техника, не руководство, не властвование, но ласковое, жертвенное служение. Пастырство не знает дня и ночи; нет такого момента, когда человек не имеет права страдать, не имеет права быть в нужде, потому что пастырь утомлен и хочет отдохнуть или заняться своими личными делами. Такого времени у пастыря нет. Паства - его семья, верующие - его дети. Как можно сказать самому близкому: подожди, мне не до тебя, перестрадай, а когда у меня будет время, я займусь тобой. Нет такого времени, когда может прерваться пастырская молитва. Нельзя сказать человеку: ты стар и давно болеешь, я устал от твоих страданий и все меньше поминаю тебя в молитве, ибо ты все равно умрешь. Подлинная мера пастырства в нежном, глубоком, вдумчивом, кровном отношении. Это отношение воистину кровное, ибо все мы, действительно, - одна семья и одно Тело. Это должно быть так, если пастырь не только разумом усвоил богословские утверждения, а и сердцем верит, что в Крещении каждый делается живым членом живого Тела Христова.

Из этой веры надо делать прямые, беспощадные к себе выводы: стоящий передо мною человек - мой брат или моя сестра. Он так дорог Богу, что Бог отдал за него Сына Своего Единородного. Сын Божий за него добровольно принял крестную смерть для того, чтобы этот человек, погрязший в грехах, самоутверждающийся в своей гордыне или несчастный и потерянный, жил, воскрес, вошел в Царство Небесное, был усыновлен Господом. Такое чувство - признак истинного пастырства. Однако в сердцевине пастырства есть нечто еще большее. Есть Один Пастырь, Пастырь овцам, великий Господь Иисус Христос. Он - Пастырь по преимуществу. Он - Пастырь всей твари, и мы веруем, что к концу времен Он всех упасет в Царство Небесное.

Каждый священнослужитель пастырствует Его благодатью, стоя на том месте, где никакая тварь, никакой человек, даже самый святой, не смеет стоять: там может стоять только Господь Бог, приносить бескровную жертву может только Тот, Кто принес кровавую жертву в Своем Теле и отдал дух Свой Богу о нашем Спасении.

Как легко подчас мы входим в алтарь, забывая, что это место лично принадлежит Богу, что туда можно войти не иначе как с сознанием ужаса, какой бывает при вступлении в удел Божий, что на этом месте никто стоять не смеет, там веет Дух Святой, там место, где может ходить лишь Сын Божий. Входить в алтарь можно лишь для того, чтобы совершать здесь служение, в страхе и трепете, сознавая, что только Божественная благодать может оградить от всесожигающего Божественного огня, того самого, что сошел с небес на жертву Илии. Благодать ограждает его, как рука Божия покрыла Моисея на Синае, когда Слава Господня проходила перед ним (Исх. 33, 22). С памятью об этих событиях священной истории должен входить священнослужитель в алтарь.

Что же можно сказать о самой Жертве, самом служении? Единственный Первосвященник Церкви Христовой - Господь Иисус Христос; единственная сила, являющая себя в Таинствах и священнодействиях - сила Духа Святого. В начале Литургии, когда все готово к совершению Таинства, когда народ собрался, священнослужители в облачении, хлеб и вино заготовлены на жертвеннике, диакон произносит слова, которым мало кто придает глубокое значение: "Время сотворити Господеви, владыко, благослови". Обычно эти слова воспринимаются просто как напоминание священнику, что теперь пора начинать службу. Однако старые афонские монахи иначе понимают смысл этих слов, читая их в греческом, подлиннике. Они понимают этот призыв не в смысле: "Теперь пора совершать службу Господу", но делая логическое ударение на слове "Господу": "теперь Господу пора совершать службу". Люди, священнослужители и миряне, сделали по человечеству своему все, что было им доступно: пришли, составили живой церковный собор, облачились, принесли Богу личную молитву, очистили себя в Покаянии, стали со страхом и трепетом перед лицом Божиим, приготовили хлеб и вино. И что большее могут сделать люди? Никакой человеческой (священнической или архиерейской) силой невозможно превратить этот хлеб - в Тело Христово, это вино - в Кровь Христову. Это может совершить только Господь. Теперь священник и диакон начнут произносить слова священных молитв, которые превосходят их самих, которые превосходят самую человеческую, зримую Церковь; слова, которые могут быть произнесены в Церкви и Церковью только потому, что она не является всего лишь человеческим обществом, пусть верующим, пусть преданным Богу, пусть послушным Ему - но еще и Богочеловеческим Телом, равно Божественным и человеческим, где во всей полноте обитает Сам Господь, в единстве с примирившейся с Творцом тварью, где во Христе плотью обитает Божество во всей полноте в каждом члене Церкви. Духом Святым полна и жива жизнь верующих со Христом и сокровенна в Боге. Поэтому и могут священнослужители произносить эти священные слова, превосходящие все, что человек может помыслить и совершить. И хотя без этих слов и без этих священнодействий Таинство не совершится, совершителем Таинства остается Иисус Христос, единственный и Единый Первосвященник и Пастырь Церкви, и сила Духа Святого, исполняющего Церковь.

Не напрасно в Символе веры сказано: "Верую... во едину, Святую, Соборную и Апостольскую Церковь..." По видимости - все прихожане верные: незримо они состоят в глубоком, тесном родстве с Богом, они братья и сестры Христа по плоти; братья и сестры Христа по таинственному приобщению Его человеческой воскресшей природе через таинства Крещения и Причащения; они исполнены Духом Святым. Верующие составляют эсхатологическое общество, где чувственно неощутимо, но духовно постижимо присутствует уже будущий век в пределах этого века. Времена исполнились, потому что конец - это не какое-то мгновение во времени, это Полнота, которая пришла через Воплощение Сына Божия и дар Святого Духа. Времена исполнились, однако верные еще ожидают конца; в пределах времени уже действует тайна вечной жизни. И когда-нибудь эта тайна разверзнется и захватит все и вся.

Халкидонский догмат относится не только к Воплощению, к соединению во Христе Божественной и человеческой природ, но и ко времени после Воплощения и дара Святого Духа. Это время соединяет вечное, уже пришедший будущий век и наше пребывание и становление в веке сем. В этом заключена тайна Церкви. И когда священнослужитель в эпиклезисе взывает: "Господи, иже Пресвятаго Твоего Духа в третий час апостолом Твоим низпославый, Того, Благий, не отъими от нас, но обнови нас, молящих Ти ся". Он просит Духа Святого, являющего Себя в вечности, которая уже пришла и уже внедрилась в наше время, прийти на мгновение и совершить Таинство Пресуществления, совершить чудо для того, чтобы эта малая община расширилась до пределов бесконечности, стала на мгновение вечностью и чтобы то, что будет истиной в